 |
«Апология балета»
О танцевальном бенефисе в Иркутском музыкальном театре имени Н. М. Загурского.
«Браво» в зале в этот вечер раздавалось так часто и с таким воодушевлением, что припомнилось мне громовое «ура» в былые годы на столичных парадах. Не просто успех, успех безусловный, – но триумф, некое вознесение в высшую сферу, где царствует богиня Терпсихора! Упоение счастьем танцевать, которое разделяла с исполнителями, конечно же, и публика, в них как бы «сублимируя», перетекая, сливаясь виртуально с каждым гран-пируэтом и тур-пике, купаясь в разнообразных жэте – артуальналях и арабесках...
Уже в антракте, после первого отделения, – полное зрительское единодушие: иркутский балет переживает полосу расцвета! Но и какой колоссальный труд за всем этим. Героиня же труда, скажу даже так: «и божество, и вдохновенье» (пушкинская строка взята эпиграфом к бенефису), преображающее зачастую изнуряющие трудовые усилия в радость творчества, – Людмила Цветкова, главный балетмейстер ИМТ, еще несколько лет назад – солистка (Жизель, Мари в «Щелкунчике», Бесс в «Порги и Бесс» и др., сольные номера во множестве музыкальных спектаклей). Еще участие вместе с Александром Романенко в VIII Международном конкурсе балета 1997 г., где об их дуэте очень доброжелательно отозвалась прославленная О. В. Лепешинская: «Ваша пара эмоциональна, профессиональна, полна энтузиазма. Но вам недостает балетмейстера, чтобы шлифовать технику...», решило дело: в 2000 году Людмила Цветкова в качестве дипломной работы как балетмейстера ставит полнометражное «Сотворение мира» на музыку Андрей Петрова.
Она – автор, постановщик бенефисного вечера, в котором явственно присутствует «комплекс спектакля» полистилистического характера, с элементами скрытой драматургии. Но об этом ниже.
О том же, какой праздник Людмила Цветкова со своей труппой устроила не только иркутским любителям балета, но и сослуживцам-артистам, коллегам-ветеранам сцены, я, сам восхищенный, свидетельствую. Вижу в антракте в густой толпе по проходу пробирается она, и отовсюду к ней – растроганные лица: «Люсенька, спасибо, умница, бесподобно, поздравляю!..» Столько ласки благодарственной!
Она же, заключая бенефис, сказала со сцены: «Говорить мне нечего: все мной сказано сегодня в танцах. Хотя я сидела в зале, но каждую секунду была здесь, на подмостках. Мои мышцы напрягались в каждом па, как у танцующих, и дышала я в том же ритме, что и они, и волнуясь за всех, кажется, очень мешала зрителям рядом со мной – извините!..»
Авторская манера хореографии Людмилы Цветковой в построении бенефис-спектакля – это дерзостное сталкивание (едва ль не лбами) разнородных танцевальных текстов, стыковка так называемого авангарда, модерна, с классикой кристальной чистоты.
Вот, скажем, разухабисто-виртуозно исполняет «монолог» героя из балета «Барышня и хулиган» отличный танцовщик-силовик Ф. Григорян (заслуженный артист Армении), будто впечатывая свое тело в скрежещущие рваные тембро-ритмы музыки Шостаковича... А рядышком, например, на музыку Баха – объемно-бестелесное «Облако» (номер так и назван): группа танцовщиков в белом плывет почти в безветрии, лишь легкое небесное дуновение распутывает из облачной ткани одну ажурную прядь, другую...
Или иступленно-ломаная, пожалуй даже бесстыдно-площадная, эпатажная, на продажу – демонстрация любовной страсти у И. Подкаменной и С. Полухина в «Мишель» на музыку Битлз. И – каноническое «Адажио» из второго, мистического, акта «Жизели» Адана, трепетно-хрестоматийно исполняемое И. Козаренко и С. Зезюковым...
И так – слой за слоем. Но думается мне, не ради эффекта контрастов. Музыкальное и сценическое пространство Людмила Цветкова заполняет танцевальными комбинациями, будто бы интуитивно соотнося их с духом и образом Времени. Разумеется тут не может быть ничего декларативного. Это та самая тонкая материя, что свойственна художественным натурам, которые, по высказыванию Т. Манна, вечно раздираемы горним зовом и дольним соблазном.
А еще тут можно припомнить Дидло (того самого, который надоел пушкинскому Евгению Онегину): «танцуйте не только ногами, но и мозгами!» Переиначу к хореографии Людмилы Цветковой: сочиняет не одни движения – мыслит ими.
Легенда русского балета Михаил Фокин говаривал: «Руки, ноги должны жить, говорить, петь, а не исполнять позиции». Правило, цель, задача, естественно, общие для всех. Но как это претворяется в индивидуальностях «цветковцев» – наблюдать не увлекаясь невозможно. Безусловно, сложился творческий коллектив единомышленников, складывался отчасти, вероятно, исподволь, но и роль бывшего балетмейстера Юрия Павловича Надейкина (в 1995-2001 годах поставил ряд знаковых спектаклей: «Мгновения любви», «Идол», «Порги и Бесс», «Кармен-сюита», «Легенда о любви», «Щелкунчик») значительна. Однако некий завершающий импульс от Людмилы Цветковой, ее последнее благотворное «заклинание» и породило феномен – иркутский балет.
Конечно, непросто дать ему исчерпывающее определение. Но рискну: это жажда и порыв взять такую художественную высоту, о которой и публика, и специалисты говорили бы: первооткрытие балета ИМТ.
Должно пройти некоторое время, отстояться впечатление (грубо говоря, все мы должны немного очухаться от оглушительного успеха), и вполне возможен вывод: вершина была взята 24 января 2003 года во время бенефис-спектакля.
Явление, когда яркая ансамблевость не «топит» солирующих, не оттеняет чьи-то «недотяжки», когда и солисты не сами по себе, не «самоигральны», но от плоти балета, только чуточку выше, – случилось во втором акте. Там жили, говорили, пели по Фокину, всей семьей, и хранительница, жрица очага танцевального содружества – Людмила Цветкова.
В этом акте обнаружилась, несколько для меня неожиданно, стилистическая универсальность давно знакомых солистов. Но все-таки личностный артистизм, печать индивидуальности, природа и порода каждого, определяющие пристрастия и манеру персонального бытия в искусстве неизбывны, неотменимы.
Если на сцене Козаренко (жаль не было Ирины, заслуженной артистки России, во втором акте) – эталон академизма в ИМТ – это то особое благородство в танце, если хотите, аристократизм, что делает сценическую коробку сферой небожительства (иллюзия абсолютно необходимая публике!)
Мария Стрельченко, вторая наша «прима» (и о ней писал не раз), может быть, в «альтернативу» первой, олицетворяет для меня земное очарование женственности в балете (хотя она и очень технична в «модерне»), зрительскую узнаваемость, доступность близкому нам миру чувств, с его теплом, лаской, тихой мелодией...
А вот Анна Ростова – сумрачная ярость, броская, нервная, «пружинность» и та инфантильность, которая, по мысли мистиков, сообщает глубинность (проще: противоречивость) душе человеческой. Квинтэссенция «почерка» артистки, пожалуй, – номер «Эдит Пиаф» (I акт), где в одиноком танце «выворачивается наизнанку» исстрадавшееся, но сопротивляющееся муке нутро. Это та Пиаф, о которой написала книгу ее сводная сестра Симона Барто, с «шокирующими» подробностями (неспроста, думаю, у нас книга выпущена периферийным издательством), не низводящими однако великую, но возводящими к крестному страстотерпию. Анна Ростова танцует жизненный подвиг в двух шагах от величия Смерти...
Античная мраморность, едва ли не божественная безупречность – в облике Марины Демьяненко. Ее какое-то храмовое великолепие словно создано для того, чтобы помнить всегда о функциональной культовости танца, от первобытных истоков культуры, о том, что любой жест, простейшее движение вне быта уже ритуально. Словно некогда расколдованная скульптура, эта балерина, даже танцуя динамично, каким-то парадоксальным образом, сдается мне, хранит код праобраза, ибо еще до движения ведь сакральна изначальная пауза – статичность...
Наталья Гладких (третий сезон в ИМТ) отдается балету так пылко, истово, темпераментно и ненасытно, будто он – среда ее с колыбели. И все в ней так легко, стремительно, пламенно и нетленно, что, какого амплуа она ни коснись, богоданное ей сокровище – ипостась стремительного изящества – победительно и неизбывно. Пусть сравнение мое излишне литературно, но Наталья Гладких – героиня, на мой взгляд, ... тургеневская. Конечно – эмансипированная вплоть до Эсмеральды при соборе Парижской Богоматери, но ее пронзительный русский лиризм ни от чего не страдает...
В свое время я не понял Еву Татьяны Садовой в «Сотворении мира»: только девочка, но не жена, тем более праматерь, казалось... Но вот нынче в дуэте с И. Халеевым второго акта бенефис-спектакля явилась загадка: мистическая девочка... Явилась, но не открылась – но это-то и ценностно (в «Сотворении» хватало элементарности, упрощений в угоду легковесной музыкальной юмористике от композитора). Расхожая, увы, фраза: талант – загадка. Но это и по существу так. Образ не должен быть прочитан «до донышка», иначе его «алхимия» выпадет в информационный осадок. Какая-то новая, для меня, Татьяна Садовая, сосредоточенно тщательная в технической отделке танца, остается в моем предстаавлении «неразмагниченной» в своей сценической образности – своего рода волнующим завораживающим таинством...
А готическая экстатичность Лилии Головановой, солирующей во фрагменте кантаты Карла Орфа «Кармина Бурана» (с нетерпением ждем премьеры спектакля)... Ей, впрочем, год назад я посвятил очерк. И если о других балеринах: С. Курашиной, Е. Горбуновой, Е. Волошиной, И. Подкаменной, О. Громаловой – ограничусь определением «хорошие артистки», то этим не исчерпываются их достоинства, просто иссяк у меня словарный запас похвал.
«Матриарахат» иркутского балета – с Людмилой Цветковой в качестве главной – настолько отвечает сущности эстетики, насколько немыслимо представление о прекрасном без акта поклонения женщине (не только в искусстве). Танцоры ИМТ – все рыцарственны. Почтительны и старательны с партнершами в поддержках, обводках, может, несколько холодновато элегантны, но выделяется и «героичность» И. Халеева, и «кавалерство» С. Полухина, и «акварельный гротеск» Ю. Щерботкина, и «почвенный романтизм» С. Зезюкова... Хотя я понимаю, это условность – сводить палитру артиста к знаменателю одной, определяющей, краске: вообще-то Полухин, скажем, классический кавалер, но и так бывает, что номер его окрашен демоническим колоритом.
Невозможно однако особо не заметить среди всех артистов В. Гладких. Как и маститый Ф. Григорян, этот молодой танцор – поистине виртуоз. В его прыгучести – какая-то резиновая, как в мячике, упругость, батманы полетны, будто крылышки за спиной, превосходны круговые туры, четкая фиксация поз, да и танец весь материально-фрактурен и в то же время овеян волшебством, пребывание в нем Вячеслава – словно счастьем осиянно! Думаю: рождается звезда...
Теперь-то, в заключение, расскажу читателю о втором отделении бенефиса. Не побоюсь преувеличения: там открылось в хореографической истории ИМТ нечто близкое к Откровению. Людмила Цветкова выявила во многих танцорах потенциал здорового художественного «инакомыслия», дала возможность выплеснуть скрытые резервы артистизма.
Весь II акт – это балет «Танго ночи» на музыку Астора Пьяцоллы. Одиннадцать номеров – все танго, групповые и парные. Я слышал, этот балет ставился в Большом театре. Возможно, в ИМТ воспроизведена какая-то часть чужого танцевального текста, что вполне естественно, «законно». Но эта хореография так «разверстана» на нашу труппу, так персонально «подогнан» каждый номер к конкретному исполнителю, исходя, конечно, из его своеобразия, и всё, и все столь органичны, что вне сомнения щедрость авторской изобретательности Людмилы Цветковой – бьет ключом балетмейстерская фантазия ее!
Этот род хореографии, так сказать, антиклассичен (но не нов – был «открыт» десятки лет назад). Здесь – гимнастика, акробатика, но – опоэтизированные чувством и смыслом. Некая «инженерность» танцевальной графики, требующая особой, не «певучей», но «речевой артикуляции движения». Все жестко, обнаженно «трюково», но и очень эффектно, интенсивно по экспрессии. И думается, артист даже более, чем в классике, имеет возможность не опосредованно, то есть не через канон, но в открытую эмоционально, самовыражаться. Но и нужны здесь, по выражению М. Плесецкой, умные руки, умные ноги.
Бесконечно варьируются в музыке – и каждому малому фрагменту ее адекватно движение – ритм, мелодика, тематизм танго. Конечности исполнителей вяжут замысловатые петли, узоры, фразы и тут же словно распускают пряжу, опутывают невидимым полотном партнера... Порою жесты – что фехтовальные выпады – коленом, локтем, плоскостью ладони с растопыренными пальцами... Властвует полиритмия, асимметрия распада и противосложения. Скользящие переплетения тел, торсы «прокатываются» через спины, по бедрам, между ног. Весьма, что называется, по-современному откровенно, но, однако же, есть во всем этом «плотском пафосе» подобие языческой молитвенности.
Догадаться нетрудно: «Танго ночи» – балет о любви. В нем – сгустки чувственности, истома, крики (немые), сладость боли, экстазы, умопомрачение блаженства...
Эротизм пронизывает пластику во всех штрихах, электризует каждую клетку танцоров и танцовщиц, и работают исполнители с какой-то «жертвенной» самоотдачей! Вообразите античную группу «Лаокоон», уберите змей, дорисуйте в воображении «хватку» libido – тугие жгуты страсти душат жреца Аполлона и его сыновей... Это дает некоторое представление о «Танго ночи».
Балет станет перлом в репертуаре ИМТ.
Людмилы Цветковой питомцы по бенефису радовались успеху с удивительной непосредственностью, прямо как дети! В третьем отделении началось честование бенефициантов. Приветствовал их бравым роком клуб «Байкал-данс», затем очаровательным цветастым горохом посыпалась на подмостки под восторг публики массовка незакатного «Солнышка»... Вслед за выступлением юной поросли – учащихся балетной школы-студии при ИМТ – на сцену поднялись ветераны иркутского балета, кумиры балетоманов не одного поколения. Их фигуры, похвалы из их уст многих расстрогали до слез...
Это был общегородской событийный праздник искусства.
Валерий Владимиров. | |
|
