«Факты – враги истины!» – отрубает человек из Ламанчи

«Философский мюзикл в постановке Н. В. Печерской на сцене
Музыкального театра имени Н.М.Загурского

Когда все люди вокруг, поголовно буднично-трезвые, а особенно Самсон Карраско, ученый правовед (в «рационалистическом» – точный выбор! – исполнении В. Яковлева), внушают герою: «Уж 300 лет, как нет никаких странствующих рыцарей! Это элементарные факты!» – он, Алонсо Кихано, воображающий себя Дон Кихотом, отвечает точно по Иммануилу Канту, который попреки: «Ваша теория не соответствует фактам», – парировал парадоксальным образом: «Тем хуже для фактов».

В общем, тут диалектически противоречия нет. Теория – поиск Истины – должна уловить тенденцию бытия, мироздания, а «реальность» – жизнь из мусора, фактография, манипулируя ею, что хочешь можно доказать, меняя плюс на минус, и наоборот. Как ни дико для обывателя, Дон Кихот (сумасшедший) мыслит идентично философу Канту. Последний утверждал, что нравственный закон изначально, еще до опыта (трансцендентально) заложен в человеческое понимание мира и природы людских отношений. Дон Кихот в спектакле провозглашает, каким бы подлым ни было время, каким бы ни было чудовищным зло – Добро, однако, никогда неистребимо, и борьба за справедливость найдет отклик в людях.

Да, но как любомудрие может ужиться с чисто развлекательным жанром?! Как, иначе, спеть и станцевать «Канта»?... Впрочем, «первичнее» его, лет за 150 – Сервантес, он «идею» художественно «перевел» в романную форму. «Тема» (как Фауст, Дон Жуан, Эдип, Прометей...) стала всемирно «ходячей». В прошлом веке Д. Вассерман написал серьезную остроумную пьесу, вероятно, Араму, с мелодраматическим элементом, – «Человек из Ламанчи». Затем стихи к ней – Дж. Дэрион (перевод П. Мелковой). Музыку – Митч Ли. И в том, что мы видим на сцене ИМТ, всё как-то так, философствования и зрелищность, вполне ужились.

Но что значит «как-то так»? Сразу ответить не берусь. Прежде всего постановка мало того что добротнейшая, но и эффектнейшая. И первое, что впечатляет активно, как занавес раздвигается – сценография А.  Тарасова. (Давно такого не припомню, хотя, наверное, было.) Мир декорации так объемен, перспективен, по всем «параллелям», «меридианам», диагоналям, а также колористичен (хочется «сморозить»: в колорите... Веласкеса... А может, и Гойи? Но и «что-то» не от Эль Греко ли? Простите – все «в одну кучу»), так «замешано» тут на коричневых тонах, с «подкрасом» тьмы в золотистых отблесках, в соподчинении богатых полутонов, со всполохами алого. Воображение твое зажигается: сцена вмещает разом и тюрьму, и храм, и крепость, и таверну, и, может, Эскуриал (замок испанских королей), а какой дивный пейзаж – степная Ламанча – открывается в глубине!... И вся эта «условность» (скомпонованная из многих образно-конкретных деталей) так властно продиктовывает вам правила игры всерьез, далекой от развлекательных забав (каких дурачеств бы вы ни увидели), что память воссоздает хрестоматийное: донкихотство – не шутовство от недотепства, но – благородство мысли и поступка.

Потом сюжет Д. Вассермана – не просто и не только по канве романа. У драматурга главный герой – сам Мигель де Сервантес (сведения о жизни Великого Однорукого, как называют писателя в Испании, крайне скудны. На сцене у него – обе руки), так сказать, сублимирующий в Дон Кихота. Он попадает в тюрьму за «диссидентство». Но еще до суда инквизиции над ним, «интеллигентом», поэтом, измывается тюремный сброд, покушаясь на рукопись «Дон Кихота». Чтобы развлечь – отвлечь (и вразумить, быть может) «беспредельщиков», автор рассказывает-разыгрывает в лицах свой роман, «виртуально» выходя за стены тюрьмы. Две роли, два лика, два образа, нераздельные по «генетике» духа, – на одного актера.

Когда с полгода (или более) назад прошел слух, что главным, Человеком из Ламанчи, будет Николай Мальцев, это, как говорится, смутило... Знаменитый, популярный актер этот (задействованный и в городской рекламе, и великолепным голосом его администрация театра извещает зрителей перед каждым спектаклем (и перед «ламанчским» конечно), что запрещено пользоваться у нас видео, фото, аудио, и мобильники выключите-ка, а то...) в великом множестве своих ролей явил яркое однозначное качество опереточной «антиромантики» (а в тюрьме Сервантесу блатные узники-умники предъявляют обвинение «в идеализме»), быть может, с редчайшим исключением. Н. Мальцев в ролях всегда смачен, избыточен, густоживописен в комизме, пожалуй, часто утрированно, но не так, как «инфернальный» комик Владимир Яковлев (в «Человеке...» В. Я. вообще – лишь строг, серьезен), о чем, я писал не раз. Форсировку красок и самый минимум чего-то там «мыслительного» этот род театра и требует или подразумевает (лишь В. Яковлев, пожалуй, по природе интуитивно, касается в сарказмах подтекста). Н. Мальцев, когда «в ударе», но Дон Кихот…

Мне говорили люди театра, как много и с какой самоотдачей работал Николай Мальцев над ролью. «Процесс» – всегда колдовство, и эта «кухня» – не про нас. Нам потреблять и судить результат. На сцене – безупречный в жанре мюзикла Дон Кихот – Кихано. Режиссер Н. Печерская угадала, что именно мальцевский комизм – комизм «кихото-кихановский». Его выспренность – «навыворот» – вызывает жалостливость. Его котурны не смешны, в общем, а трогательны. Его банальности – мера «просто человеческого», наша, для всех нас мера! А мудрость? – Она в «высокой болезни» («городской сумасшедший»), в которой-то и открывается непоказное инобытие духа (над болезнью же глумятся лишь люди порочные). Мальцев «показывает» то, что имеет – материал роли, не изменяя своей манере. А то, что «открывается», – не мигом бросается в глаза (хотя «кихотов» рисунок схвачен броско), а как точит камень капля за каплей, так стучит в наше сердце и достукивается до него мальцевский герой.

И еще – отныне я и вообразить бы не смог, что чей-то другой голос, а не мальцевский, попытался бы «озвучить» Дон Кихота. Весь «бархатный рокот» его, полноценная звучность, позволяющая себе, игру оттенков (где надо – слегка, надтреснут или чуть сипл и т.п.), даже «рекламная» знаковое этого голоса (а ведь Дон Кихот охоч до деклараций своих «манифестов») – все вживленно, все срослось с плотью и сутью героя, в котором пародийные нелепости преодолены «нутряным рыцарством».

Совершенно прекрасен Санчо Панса в исполнении В. Антипова! Разумеется, это русский, не испанский Санчо – Санёк, но и какие они, испанские Саньки, не все ли равно! Во всяком случае «прибауточность» его – «платонокаратаевская»... Актер «лег» в «ложе» образа – классически, мерка роли так по нему, будто с него и снята... самим Сервантесом! А я убежден: Антипов-Панса так «эталонен», что шире жанровой условности мюзикла – его такого вот можно «целиком» перенести в драматический спектакль, снять в кино... Санчо-солнышко, зажженное Антиповым, так и будет не паля, ласкать...

Тоже вся светится, но уже с накалом, опаляя поначалу отчаяньем «на дне существования»,– прима ИМТ Елена Бондаренко в образе Альдонсы (Дульсинеи Дон Кихота). Третья роль, творящая спектакль «по Сервантесу». Вижу, чувствую, что актриса выше «материала», так она артистически прекрасна, так даже обольстительно женственна, что никакие лохмотья, никакая педалируемая вульгарность как оружие самозащиты от плебса, который так и этак, и переэтак, массово и группово, и порозну хапает и лапает девушку, ничто «грязное», «продажное», дурное в ней (а «чернушечность» Альдонсы Елена рисует с яростным темпераментом, особенно трагедийным воплем к небесам звучит ее ария о «подзаборности» своего явления на свет), ничто не отвратит ее эманацию (истечение, переход, воспарение) от изгойства в избранничество. А когда Альдонса, так сказать, замарашка, козявка, принимает у ложа умирающего Кихота на себя имя прекрасной Дульсинеи, она у Елены Бондаренко преображается в торжествующую Золушку – и даже выше: она не светится уже, а сияет, ибо это не вознагражденная в конце концов добродетель, но искупление в муках греха и ничтожества. В ней – свечение победившей зло Идеи (Дон Кихота – Сервантеса), нечто, если хотите, религиозное...

Самая, пожалуй, мастерская работа в «Человеке из Ламанчи», причем мастерством этим (как бы и самим по себе) любуешься, с благодарностью, что без ложной скромности не «притеняла» его артистка, «прогибаясь» в роли униженной и оскорбленной. От «каравая» своих похвал спектаклю я готов «отщипнуть» комплименты многим «ламанчцам»: В. Попову, В. Дычинскому, Е. Борисовой, Е. Калашниковой, А. Баязитову, В. Браништи, И. Переверзеву... Жаль, посетив дважды «Человека...», не увидал Анну Рыбникову в роли Альдонсы.

Но эта постановка, выиграв благодаря трем главным героям, заряжена еще и энергетизмом особого ритма, такой «остинатной» пульсацией, «формула» которого – в некоторых ключевых сценах – долгая однообразия «размноженная» даже не попевка но дробь – аккомпанемент фоном, без всякой мелодии (прием, используемый чаще в драмтеатрах и кино). И «копыта» донкихотова Росинанта и «копытца» осла Санчо Пансы – а это подошвы актеров – точно так же отстукивают темпо-ритм диалогам и пению в очаровательном мизансценическом кружении по площадке «постоялого двора».

И в музыке Митча Ли, которую я определил бы как красочно-площадочную, «микрофонную» (так на сцене и поют), а может, и пространственнее – для стадионных динамиков, в ней, тем не менее, даже в номерах в темпе анданте, всегда «подразумевается» учащенное биение сердца. Оно, вероятно, скрыто даже в ухарских хорах погонщиков скота (скоты сами), где стаккато «диктует» динамику мизансцен.

Это динамический спектакль, и его не «тормозят» даже «ламентозные» стенания Кихана-Кихота, «Плач» Альдонсы, рассудительность Пансы и неизбежная кое-где сентиментальность.

А уж аттракционы в «Ламанче» зал завораживают, дразнят, интригуют! Пусть не шибко страшно явление «Инквизиции», в багровых колыханиях одежд которой, как в языках пламени, вершится «аутодафе» какого-то танцора-еретика. Да ведь это уж мир «чистой» оперетты! В нем хоть и жаль ограбленного «маврами» Дон Кихота, но и потешают же душу зрителей изысканно-ироничные, стильно-ориентальные «мавританские» танцы, коим наш прославленный балетмейстер Людмила Цветкова и художник по костюмам Наталья Машарина обольщают как рыцаря печального образа, так и зал. А когда на сцене появится Рыцарь Зеркал, случится нечто «инопланетно-средневековое»: будто звездолетчик на коне (а это то же Карраско, как клин клином, вышибает дурь из Киханы), зеркальные латы которого «выстреливают» перекрестными «космическими» лучами в свете сценических прожекторов – уж не одна ли это из «звездных войн»?!

На «Человеке из Ламанчи» мне показалась знаменательной реакция публики: она весь спектакль почти не смеялась, каждый музыкальный номер сопровождала аплодисментами, а в конце долго приветствовала артистов с такой серьезной благодарностью, в которой я уловил – о чудо! – призрак катарсиса (феномен для мюзикла невероятный!) – очищение печалью, говоря упрощенно, или возмещение того, что тут вот без «хэппи-энда», герой умирает, но какое-то возвышенное чувство тебя просветляет!

Могу даже представить себе зрителя-прагматика, который, уходя из театра, скажет о Дон Кихоте Ламанчском: «Конечно, дурак дураком, однако этот факт, пожалуй, не отменяет его мудрости...» Вот такая диалектика.

Яков СЕРПОВ-МОЛОТОВ