Штурм цитадели Пенелопы

Премьера в Иркутском музыкальном театре им. Н. М. Загурского:
«Пенелопа» А. Журбина в постановке Б. Лагоды

Это было веков 14-15 назад, когда люди и не предполагали, что летоисчесление будет вестись от рождения какого-то Иисуса, Греция не была еще древней, а конкломератом островов: Итака, Родос, Лесбос, Крит, др. и городов-государств: Коринф, Спарта, Афины... впрочем, может, их тоже, кроме Трои, не было, но знаменитые либреттисты Б. Рацер и В. Константинов с трансцедентной точки зрения вполне допускают, что уже было телевидение, компьютер, полеты в космос и т.д. Впрочем, это, быть может, и не они, Б.Р. и В.К., эти У. Шекспиры по части драматургии легкого жанра в советском музыкальном театре (предположительно, Уил был анонимной завесой для группы авторов-аристократов). Это, их посылами вдохновившись, постановщик из Минска Б. Лагода (весной с.г. трансформировавший у нас в детектив «Мистера Икса») осмыслил тему, идею «Пенелопы» глобально, почти космически!.. И хоть говорится в спектакле, что Одиссей подзадержался в странствиях из-за поломки ладьи, в сутках плавания отсюда, мнится мне, по каким-то смутным намекам Б.Л., что это звездолет на Альфа-Центавре ремонтируется, отсюда в тысячу световых лет (что пустяк, в общем, по-нашему). Постановщик смело и, никуда не деться, художественно обоснованно убеждает, что еще до открытия Америки Колумбом там делалось кино в Голливуде (о таких пустяках, как сотовые телефоны, и говорить нечего), и сын Одиссея и Пенелопы Телемак, телемагнат и президент дочерней греческой фирмы от «Метро-Голдвин-Майера», задумывает 2-серийный фильм о том, как мать 20 лет ждала отца и за день до его возвращения, увлекшись, чуть было не изменила ему с обаятельным крепышом лет 45, Клеонтом, простолюдином, художником-гончаром. Зритель как бы погружается в творческо-предпринимательскую лабораторию Телемака (дельца новорусского склада), в процесс вызревания замысла психологического боевика. Есть в спектакле и о взятии Трои, о маневре между Сциллой и Харибдой, о соблазнении сиренами (не певиц, но танцовщиц) – фантазия у авторов богатейшая! Не буду заранее открывать потенциальному зрителю все их выдумки. Рекомендую сходить на эту «Пенелопу», сочиненную Лагодой, Рацером, Константиновым, и Гомера сюда же не мешало, упоминаемого в спектакле. Он, как известно специалистам, веков десять, что ли, назад не письменно изложил историю Одиссея, но, будучи слепым, «обходя народы, земли», пропел ее под бряцание лиры (как под гитару), так сказать, глаголом прожигая сердца людей до наших дней.

Сам Гомер в спектакль почему-то не введен (лишь говорится, что ему еще предстоит родиться и ослепнуть, дабы наплести что-то мифическое – до реализма ой как было далеко! – о Пенелопе и ее семье). Зато есть телеэкран слева от сцены, заставки, реклама, титры и два ведущих («глашатаев») – в забавном исполнении А. Баязитова и Р. Стрельченко – миляги-шалопаи, живчики-пиарщики (поддавая, косея, могут и вздремнуть, не заметив, что уже в эфире). Их роль – комментировать, что – правда, а что – позднейший вымысел, как я понял. И все же я бы посоветовал зрителю, собираясь на «Пенелопу», зрителю ИМТ, кое-что полистать предварительно, ну, если не «Одиссею» и «Илиаду» (еще одно сочинение Гомера), то словарь по античности, скажем. Спектакль несколько заинтеллектуализирован (как постановки в театре им. Охлопкова в эпоху главного режиссерства там А. Офенгейма), не все всем будет понятно. Например, вываливается из кулис монстр (один из нескольких), на голове – ведро, на нем – мигалка, как на милицейском авто, всего секунд 10 на сцене, и бегло говорится, что это – Полифем. Ну и что? А в словаре я прочел, что Полифем – это один из циклопов (одноглазых великанов, владевших громом и молнией), съел нескольких матросов Одиссея, а тот его опоил и ослепил раскаленным колом. Хотя не все ли равно? Но если показали Полифема... И таких загадок для зрителя, приходящего на музыкальную комедию не просвещаться, а развлекаться, немало. Почему, вот еще сообщается со сцены, имя Клеонт «не влезает в гекзаметр»?..

Но поговорим-ка об исполнителях, все они, пожалуй, очень хороши.

Красавица Пенелопа, которую за последние годы каждый месяц, состязаясь в силе на стадионе, штурмуют женихи, не верящие в возможность возвращения из странствий Одиссея, – их, Пенелоп, две. Любовь Полякова ближе к античному идеалу, или лучше сказать, к традиции классицизма (в духе Расина, положим). Ее верность мужу в течение 20 лет, как и колебание нескольких часов: не отдаться ли чувству к Гончару, – это, в общем, в воле богов (Зевса, Афродиты, Аполлона), которой-то она и верна. А не моральным принципам, сформированным позже, в Нагорной проповеди Христа (10 заповедей, по которым живем до сих пор, постоянно их, естественно, нарушая). И, покорная Року, изваянная Поликтетом (скульптор V в. до н.э.; смещение веков у авторов, как уже говорили, концептуально), она, мраморно-живая, волнует, однако, как любая эстетическая мысль, воплощенная в реальные формы искусства. Таково всевластие красоты.

Пенелопа Елены Жуковой наделена артисткой, сказал бы я, романтической красотой, какой бы ее написал, предположим Шиллер (правда, за античные сюжеты он не брался). В ней – борьба нравственного долга (не имманентного, изначально присущего, «вещи в себе», но – «предписанного» уже социумом) с чувством, как стихией, явлением природы, наваждением. А потому в ней более эмоциональной экспрессии, отчасти экзальтированности...

Я не раз писал: тем и прекрасно искусство театра, что в нем – множество Гамлетов, различные Зиловы и так далее. Вот и две Пенелопы в Иркутске, не «дополняющие» одна другую, но являющие гармоническое многообразие бытия в сфере духа. Обе артистки отличные вокалистки (с оперной школой), и жаль, что в опусе А. Журбина маловато арий, дуэтов.

Одиссей, появляющийся сначала замаскированным под вестника-сподвижника, густо колоритен у Николая Мальцева (как почти все его герои)! Это что-то рокочущее, клокочущее, кипящее, прибойное, как моря, им изборожденные. Вот уж Грек «грекастее», древней всех древних греков, но и – на все времена! При этом комическое у артиста как-то так «побратимо» с героическим, что ни малейшей жанровой зазоринки! Да ведь и Одиссей, свершая подвиги свои, хохмил, догадываемся, над врагами с величайшим остроумием.

Иной лад умело и органично привнесен в Одиссея II-го Владимиром Поповым. Это русский Одиссей, может, из первопроходцев Ермака, или сам Ермак, греческий «Ермак» (или «Дежнев», или «Беринг»). Жаль, не введен для него намеком лейтмотив «Шумела буря, гром гремел...». Но работа хоть маленько парадоксальная (законно, без утрировки), тоже добротная.

Очень хорош Телемак у А. Шарапова, в совершенстве уже освоившего ремесло опереточного артиста, танец, пение, сам стиль (вспомнилось, что моя первая рецензия была о «Прощании в июне», 1994 г., в нашем тюзе, где А.Ш. играл главную роль). Он так «неуловимо» точен ритмически (и в «дозировке» тона реплик), что ролевая и жанровая юмористика у него обогащена «особым чутьем» драмактера, специфической его интуицией. А не просто соображением, что сын Уллиса (второе имя Одиссея, означающее «хитроумный») выродился в дельца, хозяина шоу-бизнеса со свойственной, кстати, и древним грекам, и богам их на Олимпе «хитрозадостью».

А вот М. Вехов в этой роли (тоже по образованию драмактер) пока не уловил этих драгоценных опереточных крупиц, «ферментов», катализирующих «просто роль» в образ на сцене музыкальной комедии. Он местами впадает в подобие психологизма, затягивает ритм (в объяснениях с матерью), становится, несмотря на всю милоту, скучным и «общим».

А хватит ли красок в моей словесной палитре, адекватных тому великолепию, с каким нарисован Лаэрт (ничего общего с шекспировским Лаэртом Полоньевичем у авторов не прослежено), отец Одиссея, царь, Вячеславом Дычинским! Он так широк, шикарен, шумен (с пикантной картавинкой), неуемен и – простодушен, что оправдывает даже «сверхвыдумку» Б. Лагоды, что хоккей придумали не канадцы, а древние греки, правда, не на коньках, а на коротких лыжах (но каски-шлемы, клюшки, «мундиры» те же). И такое он «вместилище» и молодого (несмотря на возраст) обаяния, и, соответственно, привлекательности для женщин, что только умом рачительная, как богиня чувственности (в духе полотен Рубенса), с блистательной небрежностью представленная Анной Рыбниковой, служанка Ирида, может и быть достойной этого царя. Кстати, не пойму, почему на сцене к этой Анне-Ириде так равнодушен и неженатый Телемак, и женихи Пенелопы, да и ни один слуга глаз на нее не кладет...

Та же пара, Лаэрт – Ирида, во II составе: Виктор Лесовой – Елена Барабошкина, они, сдается, как из другой оперы, то бишь оперетты. Актер – «чересчур» лиричен (такова природа этого мастера) и мелковат для царя (тем более хоккеиста). Актриса же по-своему убедительно делает героиню этакой «декадансной» интриганкой (что-то отдаленно от З. Гиппиус...), да, она такая, по роли, но в гриме нужен сильный загар (не белизна ног, рук – мы ж на юге, господа!) и кричаще-выйгрышная косметика, преобразующая лицо (дело, вообще-то режиссерское).

В достоверной, правдивой, реалистической манере сыграли кормилицу Одиссея Эвриклею опытнейшие мастера сцены народная артистка РФ Е. Волошина и заслуженная артистка РФ Л. Любименко.

Будь я на месте, допустим, сей абсурд... Пенелопы, и, конечно, при условии, что получено достоверное известие, что, сражаясь с чудовищами, Одиссей погиб, – не знаю, растерялся бы: кого из женихов выбрать, когда б они, состязаясь в силе на стадионе, оказались равны друг другу? Как молодой Фальстаф – Антиной у А. Антипова. Утончен в персидской церемонной пластике Альмансор – и у И. Переверзева, и у А. Ганина (не одинаково). Изыскан спортивно-джентельменский Полидор – у А. Данилова. А что сказать о неожиданном Полидоре Николая Нестерова, известного как «Карузо Прибайкалья» (стихи ему посвящал сам М. Сергеев)? Вот если б он (еще одно если) состязался с другими женихами не в беге, не в жиме штанги в 180 кг., а – в вокале, исполнив, например, арию Калафа «Nessun dorma» из «Турандот» или «Не счесть жемчужин в каменных пещерах» из «Садко»... (здесь они втроем поют лишь одну песенку). Но и какая из меня Пенелопа!..

Кстати, в спектакле есть еще две Пенелопы – балетные: Мария Стрельченко, классически-поэтическая, и Анна Ростова – в рисунке острее, нервнее (вспомнилась ее Эдит Пиаф). Обе очень хороши, тем труднее бороться за их любовь соперникам по ролям С. Полухину и Ю. Щерботкину.

Музыка А. Журбина к «Пенелопе», приятная для слуха по мелодике и гармониям (но мало ее, теснит разговорный текст), исполнена оркестром, управляемым Е. Коломиец, в такой, слышалось мне, «облегченной стилистике» (в соответствие, пожалуй, Журбину), словно это сознательное упрощение в духе, скажем, сценического оркестра в последнем акте «Дон Жуана» Моцарта. Или будто это деревенский оркестр где-нибудь на торжествах, на свадьбе... где какая-нибудь трубка продудит и нечисто. Допустимо. (Вспомнилась далекая, 1995 года, «Мама, браво!», там весь оркестр, п/у В. Янковского, расположился на сцене. То же в 1999 г. – п/у Н. Сильвестрова – во II-ом акте «Хелло, Долли!» Может, и в «Пенелопе» на стадионе оркестранты были бы эффектнее?..) Но очень не выверена динамика громкостей, когда отдельные «фразы-всплески» из ямы глушат речь и пение на сцене, несмотря на семь микрофонов там.

Я нарочно оттянул под конец рассказ о художнике-гончаре Клеонте, в которого «на миг» влюбилась Пенелопа. Клеонте Вячеслава Варлашова (об А. Айдарове ничего плохого не скажу, но и невольное состязание А.А. с В.В. на равных быть не может). То, как исполнил Клеонта В.В., это – по художественному смыслу – выше самой роли. Скажу даже так: он «неформально» овладел «цитаделью» Пенелопы – конечно, платонически. В нем та артистическая убедительность, которая поражала еще Принца Датского: «Что ему Гекуба?» А ему «Гекуба» (кстати, жена троянского царя Приама, ставшая после разрушения Трои рабыней Одиссея. Но ее в спектакле, слава богу, нет), то есть Пенелопа, ему, Клеонту – Варлашову, как награда за бескорыстие в искусстве. Он не по заказу рисует на своей вазе ее, растиражированную «древнегреческими» поп-художниками, как нынешних шоу-звезд распиаривают СМИ.

Был соблазн в последнем роде и у Б. Лагоды. Спектакль им начат с заставки (секунды две) на телеэкране: «Секс в большом городе». И думается, что такие мощные актеры, как В. Варлашов, с его скрытой, деликатнейше сдержанной страстью, и А. Рыбникова, у которой страстность распахнута сценически-образно, могли б сыграть и такого рода режиссерскую «Заявку». На потребу публики, на кассу. Но то ли иркутский театр консервативно-целомудреннен... Хоть и полно «завлекательных» трюков в спектакле (хоккей, мобильники, компьютеры...), пошлости в «Пенелопе», кажется, нет. И «кода» – супружеские объятия – без двусмысленностей. Ничего такого насчет этого «в большом городе» не перемудрили. Цитадель Пенелопы – заточение себя в верности (над которой посмеивались всю пьесу) – двадцать лет спустя открылась Одиссею. Не комплексуя насчет «старомодности», идеал спасающей мир Красоты торжествует. А выражаясь проще, в духе Б. Лагоды: хоть и пышет у него «капустничная» пена, спектакль вдрызг не пенелопнулся!

Яков Серпов-Молотов.