 |
«Всемирная отзывчивость» (по Ф.М.Д.) Владимира Попова
Пусть и покажется вам мой «ход» дико парадоксальным – припомнить знаменитое, ставшее ходячим, высказывание Федора Михайловича Достоевского о существенном качестве гения Пушкина – когда речь завожу о музкомедии и ее характерном «представителе», однако писатель подразумевал «всемирную отзывчивость» русской талантливости вообще, ее способность проникать в душу другого народа, не порывая «почвенных» корней.
А уж русскости во Владимире Попове, в его таланте, стати, облике, сценической манере, в несколько сдержанном, может, отчасти флегматичном, но и всегда уверенно-точном, личностно-качественном актерстве – ее, русскости, в нем столько, что мне эта полновесная мера представляется национальным генотипом.
И в то же время: да вот вам пример. Когда в ИМТ с большим успехом шел мюзикл «Скрипач на крыше» (о Тевье-молочнике Шолом-Алейхума), где прославились многие наши солисты, известный театральный критик Иркутска Арнольд Беркович сказал: «Из всех евреев на сцене самый евреистый Володя Попов!».
А какой он «армянистый» в роли Акопа в спектакле «Проделки Ханумы», откуда, как не в себе самом, «откопал» Попов эту восточную созерцательность, как бы в пику типажного «взрывчатого кавказского темперамента», причем не декларативна, не по тексту роли, не подчеркнуто сценична, но, так сказать, «тональна», в деликатнейшей нюансировке эта «мягкая» мудрость, внесуетная «философичность» его героя, что присуща из всех народов Закавказья именно населению Армении, древнейшему из православных.
Три с половиной года назад я уже писал (без юбилейного или какого иного повода) о Владимире Попове и в галерею его «всемирно-отзывчивых» образов включил и «турка» – Мустафа-бея в «Бале» в «Савойе», и «грека» – Ганимеда в «Прекрасной Галатее», и «римлянина» – кардинала Казуини в «Герцогине Герольштейнской», и очаровательного хохла (кстати, Попов родом с Украины) в «Шельменко-денщике»... Ну, кроме последнего, те нацтипы, скорее жанрово условны. Но органичность и «техничность» (вся «погруженная» в природу) актера, его ненавязчивый, от естества, артистизм придают этим ролям обаяние «приятельства», когда образ для зрителя становится «в доску своим», вот только что, до спектакля еще, видались с ним, может, парой слов перекинулись, на улице или в фойе, а все потому что этот человек неотразимо «поповского» склада!..
Но и «фрачные» его герои, венские, парижские аристократы, как и блузники-богемщики на Монмартре, может, и блистательны-то в силу доброго неискоренимого, несомненно, драгоценного для зрителей «русопятства» (где «пятки» дополняют, естественно, генетика славянства, его душевность и духовность, уже писал я раз) – оно только к обогащению этих ролей. Ни грана светкости своей не растеривая, эти образы, «пропечатанные» знаком качества мастера, у Попова не только за счет выигрышного комизма «демократичны». Они так сказать, «шарманны», очень личностно, а шарм Попова, если хотите, необъясним, словами не передаваем, как мелодия, как тембровая краска.
Попов как будто, благодаря природному такту, чуть-чуть «в сторонке» от творимого на сцене, и тем самым он ближе к зрителю, сотворчествует, что ли, исподволь с ним. Ни утрировки, ни карикатурности, ни соблазна рвать опереточно «одеяло на себя», потешая публику. В нем удивительна внутренняя «доза» человеческого, которая бывает свойственна отличному актеру драматического театра, прежде всего не себя в искусстве любящего, но то дело в себе, которое зовется искусством. То есть вера в сценическое существование в образе – в таком «мало» реалистичном роде искусства, как музкомедия.
Это в Попове всегда и везде. Его Фальк в «Летучей мыши» (бенефисная роль, в которой восхищал публику В. Жибинов, ведь вся интрига в комедии – в ней) и неожиданный лихой злодей в «Звезде и смерти Хоакина-Мурьеты», и квази-ковбой в «Занозе Джейн», и шалопай-прожигатель удовольствий в «Парижской жизни», и завсегдатай Бульвара Заходящего Солнца в «Покорить звезду Голливуда», и т.д. и т.п. Везде и всегда Попов, пожалуй, не столько удивит, сколько заново пленит любителя «легкого жанра» своей отрадной узнаваемостью, убедительностью «быть на своем месте», что называется, «на все времена».
Один тонкий ценитель театра сказал мне: «Владимир будто внял совету булгаковского Воланда Маргарите, просившей посодействовать Мастеру: «Никогда ничего не проси, особенно у тех кто сильней тебя. Само все будет дадено тому, кто достоин». Да, Попову все пришло само по себе. В его таланте все свое, и все удачи, успех – от себя. Нет там ничего от мифической сделки с дьяволом».
Ежегодно в ИМТ за два месяца до 27 марта, Международного Дня театра, начинается анкетированный опрос зрителей, и уж в который раз по номинации зрительских симпатий – первым Владимир Попов (он в Иркутске с 1987 года). Ему, рассказывают, пишут письма зрительницы, кому за 30, в него влюбляются дамы на пороге «бальзаковского возраста» и моложе. Его мужская привлекательность, догадываюсь, не расчленима с актерской, а доминанта его лицедейства – достоинство.
В этом смысле, мне представляется, очень близка актеру роль Шарля Фавара, реального французского поэта, музыканта, режиссера VXIII века, фигурально говоря, потомка, наследника Мольера, в оперетте «Мадам Фавар». Включая нашего артиста, всех троих роднит то художническое трудолюбие, которым и высекается вдохновение, сценическое изящество, полетность, пластичность, видимая легкость пребывания в искусстве. В скором времени Владимиру Попову должны присвоить звание заслуженного артиста России. Он в расцвете творческих сил, и зрители ему благодарны за то, что он – с ними, среди них, ради них. А потому он, неформально, артист народный.
Яков Серпов-Молотов. | |
|
