 |
Уил Шекспир, суперзвезда, и его «загурские» отпрыски
Премьера в Иркутском музыкальном театре им. Н. М. Загурского –
«Целуй меня, Кэт!» К. Портера в постановке Н. Печерской
Этот мюзикл, классика жанра, – о том, как в труппе, играющей «Укрощение строптивой», «зеркально» повторяются взаимоотношения героев комедии, – его знатокам и любителям пересказывать не надо. Остроумное либретто, зажигательные ритмы, броские и певучие мелодии, да и вообще представлять на сцене «театр в театре» и любовь в закулисье – какое ж это удовольствие актерам! Наш же, зрительский, интерес – в том самочувствии, в той отдаче, с каким они работают спектакль. И сдается мне, что все его участники пребывают в состоянии бодрящего самоутверждения, когда роль – что идеально пошитый на тебя костюм. Кстати, и костюмы художника Н. Машариной, как всегда, образны, в шекспировских же сценах – превосходны! Но понимать сравнение надо как парадокс: и в маечке затрапезной, и в джинсах роль играется, будто она тебе от рождения, будто в этой «рубашонке» ты и появился на свет. Говорят ведь: родился актером, – хотя на актера можно и выучиться...
У публики российской – традиционное внимание (во многом, может, подсознательное) к тому, как сделана роль, в образно-смысловой, сути характера героя, в том, как личность исполнителя «окрасила» персонаж, придала ему индивидуальность.
Американцам же (на «спрос» которых и был, там у них, «изобретен» жанр мюзикла) куда важнее «звездность» актера, его «имидж» (дословно: образ, – но верней, обличье, наружность, «знаковость»). И равнозначно с этим – действительная зрелищность (шоу-моторность), танцующе-поющая массовка, организованно-шумное многолюдье, ритмизированное сценическое «столпотворение». И – музыкальность как чувственный допинг. Этим требованиям вполне отвечает постановка «Целуй меня, Кэт!» в ИМТ.
Но поскольку наш театр – русский (как его на западный манер не комерцизируй), а к этому спектаклю еще и можно было бы взять эпиграфом строчку из куплета двух милейших гангстеров: «Мы чтим Шекспира!», – то и разговор поведу я сначала о героях и воплотителях их.
Владимир Яковлев – Петруччио, «укротитель строптивой», – он прежде всего Фред, владелец театрика, режиссер и актер. Влюбленный (так декларируется) в подмостки – они как жизненная стезя, он тоже (В. Я. – хористом) начинал, должно быть, с «Кушать подано», вызнал, вник, освоил все пружины, винтики, рычаги театрального бизнеса и, став в конце концов Хозяином и премьером, остался мучеником-заложником Искусства (его гордость – «Гамлет» продержался на сцене всего то, говорят, неделю). Лишь в случаях, когда фортуна улыбнется (появятся деньги на постановку), – победителем. Что и происходит с «Укрощением». Мне мерещится, что, пусть как-то не явно, артист все же проживает эту судьбу. Из ярких комиков – гиперболистов (ах, едва ль не гениальны его царь Менелай в «Прекрасной Елене», Агроном в «Быть женщиной...», Судья Корнеро в «Цыганском бароне» и др.), буквально гипнотизирующего публику «адскостью» своего смехотворчества, В. Яковлев нынче выходит на амплуа «первых любовников», опережая, как ни странно, тут Вячеслава Варлашова. Что дано ему – прекрасный рост, фигура, нос с изящной горбинкой, «греко-римская» лепка лица, усики аристократа, профессионально «схваченный» темперамент... Но голос... Я уже писал об этом – сиплый, с петушиными «обертонами», исключающий какую-либо лирическую вокализацию (связки не «переоперируешь»), и это «камень», вечно тянущий на «антигероическое» дно (впрочем, я – «по современным меркам», с множеством «допусков» – «чрезмерно» строг, возможно).
В. Яковлев – абсолютно победителен, однако, вырываюсь из «закулисья» (из разборок с бывшей женой, любовницей, спонсором, рэкетирами) – в «сферу» Петруччио. «Я выгодно жениться прибыл в Падую. Богатых всех невест я не нарадую!» – его выходная «ария» с хором, а позже фривольная песенка, напоминающая арию «со списком» Лепорелло из «Дон-Жуана» Моцарта («Шли под меня они гурьбой, когда шалил я холостой: Корина из Турина, Марианна из Милана, Лукреция из Венеции, Римма из Рима...» – что- то в этом роде) – эти и другие номера будто бы и написаны на Яковлева. Как и весь Петруччио – на него, Ричарда Бартона (в фильме Дзеффирелли), Александра Измайлова (в нашем ТЮЗе, в режиссуре И. Ищенко), у каждого, естественно, своя личностная мера образа, с учетом жанра, фактора постановочных возможностей и т.п. (сравнения неизбежны, и я к этому вернусь).
Артистичный цинизм Петруччио, добавляющий ему «шарманности», здоровое корыстолюбие, пробивная «таранность» – всем этим В. Яковлев в образе как-то крепче, размашистым, лихо-жестче в первой половине своей ипостаси – во Фреде (и представляешь, как «сбалансировал» бы П. и Ф. – мягкой ироничностью, пикантной пародийностью – В. Варлашов), в общем-то, аморфном Фреде, скорей, неудачнике, несмотря на его жертвы (любовью), «требуемые» искусством.
А вот схватка (в «Укрощении») героя-актера с Лилли-Катариной – Еленой Бондаренко, она серьезнее, чем по сюжетным коллизиям. Тут еще, как в фехтовании, скрещиваются «шпаги» актерского мастерства. «Дуэлянты» вроде бы равные. Но ролевой потенциал Лилли – она преуспевает в шоу-бизнесе, она находит спонсора (фактически продюсирует) для Фреда, она крутит-вертит богачем-сенатором Харрисоном, у нее масса поклонников и т.д. и т.п. – и эта звездность ее успеха, удач, побед как бы эквивалентна тому, что актриса Елена Бондаренко – из ведущих в ИМТ и наилюбимейшая у иркутской публики (по рейтингу, по анкетированному опросу зрителей). И вся творческая энергетика Лилли-Бондаренко, это какое-то море штормовое без границ-берегов: здесь – закулисье, а здесь – сцена. Нет, жизнь в искусстве, искусство в жизни – все едино!
Говоря о таланте Е. Б., грешно, сдается, впадать в словесную изощренность. Он у нее так природен, но и при этом абсолютно профессионален, это удивительный сплав мастерства и естества, не требующий, кажется, усилий «доштриховки», «примесей» от ума, так он целен, как ограненный алмаз («впал» я, однако, «согрешил»...)!
И тут совершенно неотвратима победа Лилли над Фредом – Катарины над Петруччио. Нет, не «укрощена» она – грубостью, наглостью, побоями. Не «сдалась» бывшему мужу, не «скисла» от его любовных сантиментов в «ретро». Я подразумеваю другую победу: превосходство души и всевластную женственность, которой, вкупе с талантом, очевидно, и покоряет актриса нашего зрителя, обаяние которой, если снова о звездах, не в слепящий контраст к ночи, но как, скажем, пленительно «тающая» Венера на «пастельной» утренней заре... Елена Бондаренко – актриса «праведного» (без эксцентрики) реализма, но восприятие ее сценического существования не может быть не поэтическим.
А ее победа и победа ее Кэт-Лилли, как и «поражение» Пэта-Фреда, сродни такому же итогу «смертельного» (по мордобойным, как в боевике, средствам борьбы) поединка в тюзовском «Укрощении строптивой», начавшемуся 4 года назад (премьера 30 июня). Где Наталья Юдина буквально сокрушила – в интерпретации и исполнении роли – Александра Измайлова, чей Петруччио был даже страшен (и умнее трактовкой шумного хама-весельчака у Р. Бартона): ницшеанец, хищник, упивающийся «живым мясом», «зверствующий» едва ли не до садизма в драках-пытках с-над Катариной. Ее же «ведьмовская» ненависть ко всему, что вокруг, к «среде», была от ужасной заурядности последней. С «врагом достойным» Кэт словно ждала встречи (в тюзе), и она-то придала ей сверхсилу, преобразив из злючки-синего чулка в подобие воительницы-валькирии, в гордую красавицу. Не мог я тут не вспомнить о великолепных работах Н. Ю. и А. И., не столь частых, событийных в театральной жизни Иркутска (жаль, коллеги из других театров, кажется, не интересуются, что хорошего творится у соседей).
Но только ими двумя тот спектакль и блистал. А «среда» на сцене была, действительно, что «бледная немочь», ни одной другой роли я и не помню (нет, все же хороши были в ролях слуг О. Тупица и Е. Грищенко). И тут я, более чем понимая разницу между «чистым» Шекспиром («бойцом» в категории тяжеловесов) и мюзиклом «Целуй меня, Кэт!», решительно отдаю предпочтение второму (хотя всегда был склонен к «академическому консерватизму»). «Джазовый» Шекспир, колпортерский (правда, в музыке – не одни джазовые гармонии), Шекспир – скачущий по рингу в легком весе, наполовину разбавленный либреттистами Б. и С. Спиваками закулисной историей, – куда сей Шекспир «съедобнее», но и без потери смысла, морали, идеи, характеров! (Кстати, «Укрощение» играют с «генеральной» купюрой, «строптивой» купюрой: в оригинале одна история обрамлена другой – аристократы, возвращаясь с охоты, видят невменяемого пьянчужку-забулдыгу, ведут его во дворец, отмывают, наряжают и разыгрывают: когда бедолага пробуждается и глазам своим не верит – где я и кто? сон, что ли, продолжается? – его уверяют: да ты же друг наш, забыл? А теперь поглядим «домашний» спектакль – про Петруччио и Катарину... (Не дал ли этим «приемом» нам права на дописку его пьес сам Шекспир, далеко не «брезговавший», мягко говоря, заимствованиями у других авторов?)
И не надо в ИМТ искать днем с огнем, как в тюзе, других героев, чтоб запомнились, заинтересовали бы да и полюбились! Таких много. Прежде всего, пожалуй, актрисы А. Рыбникова и Е. Калашникова – Лу, метящая в звезды, она же Бьянка, сестра Катарины, и Хетти, костюмерша и своего рода «адвокат» первой. Молодые – они молодостью очаровательны, но главное их достоинство, конечно, в том, что они – сценичны, вернее, сценогеничны, ими любуешься, им дышится, живется на подмостках, кажется, очень легко, как, скажем, той же, но опытнейшей, Е. Бондаренко, как говорится, «приговоренной» к сцене. Рыбникова (уже вроде бы рекламируемая как звезда на местном небосводе) и Калашникова тоже «прикованы» к репертуару. Первая статностью и ликом словно «предназначена» представлять русских королев, вернее княгинь, а не закулисных интриганок типа Лу – здесь ей все же не хватает «второго дна», тайной порчи, изначального намека на коварство. Вторая же наделила, скорей, по наитию костюмершу-простушку юморной изюминкой – и то так умно и пикантно!
Не буду изыскивать чего-то не стандартно-похвального в адрес Н. Хохолкова, Е. Васильева, В. Дычинского, А. Данилова – они тоже делают обжитым «околошекспирово» пространство, «проветривают» его традиционную «застойность».
Понравился мне И. Переверзев – в роли помрежа Пола и Гортензио, пусть не без «микроусилий», но он ненавязчиво свойский, самоигрально «на своем месте»... Уж не знаю, как вышло бы у М. Вехова в «своем» театре, но он, драмактер по ремеслу, быстро освоил в мюзикле и танец, и грамотную (ухо не царапающую) эстрадно-микрофонную вокализацию, или пение. Внешне обаятельный, артист все же должен был бы поискать в своем Билле – Люченцио какую-то характерность.
И наконец – тот сошедший с огромного рекламного щита, с которым я мысленно здороваюсь каждый день, гуляя по скверу возле Лисихи, совету которого покупать итальянскую мебель я обязательно последую, едва разбогатею, чей голос я слышу перед началом каждого спектакля в ИМТ («у нас запрещено пользоваться фото и видео, сотовыми и пейджерами» – под страхом выдворения из театра!), – артист Николай Мальцев, живописный и громогласный, напролом врезающийся в зрительское воображение, чье участие в любом спектакле всегда украшает режиссерские замыслы, – он в «Целуй меня, Кэт!» является бесподобно зловещим гангстером №1 и с напарником (гангстер – два – А. Шарапов и В. Антипов) своими проделками и, главное, куплетами определяет «генеральную линию» представления, его «стратегическое» «шекспирство». «Мы чтим Шекспира, /Он маг и пророк./ Во всех библиотеках мира/ Не сыщешь мудрее строк!»
Дело в том, что эти двое, отбывая 8 лет в заключении, свой досуг проводили в тюремной библиотеке, наткнулись на ПСС Шекспира, начитались, влюбились в него, освоили фундаментально и вот в любой житейской ситуации сыпят «комментирующими» цитатами, обязательно ссылаясь, например: «библиотечная камера два, полка десятая, третий том слева, «Венецианский купец», акт третий, сцена пятая». Эрудиты, шекспироведы! Им заразясь, весь состав на сцене в финале провозглашает: «Мы чтим Шекспира, он маг и пророк!..»
Шекспировской энергетикой – а весь Уильям вулканически динамичен, если «постичь» у него длинноты, – я смею допустить, зажглись, ставя этот мюзикл, режиссер Н. Печерская, дирижер Н. Сильвестров, балетмейстер Л. Цветкова, хормейстер У. Чугуевская. То, что является живой тканью спектакля, его нервной системой, бушующим пламенем действия – и, собственно, сущностью, «субстанцией» мюзикла – хоры и танцы сделаны роскошно, пиршественно, с щедростью «захлебной», с «экстравертным» размахом, с «поджигательной» изобретательностью. От первого ансамбля: «У нас премьера и пыль столбом!» – включая балетное сопровождение, а вернее аналог каждого вокального дуэта и даже соло, певческо-плясовая массовка «Жара в Балтиморе» и многое другое, до завершающего, «окольцовывающего» повтора «У нас премьера» и «клятвенного» заверения: «Мы чтим Шекспира!» – все обрушивает в зал, на публику, тонизируя потоки радости, восторга, будя сопричастие счастью исполнителей! Так ведь поцелуйные засосы помирившихся Кэт-Лилли и Пэта-Фреда, и ликование труппы от успеха «Укрощения строптивой» («наш театр выживет!»), и весь спектакль об актерском братстве. И, как всегда вовремя, припоминают два просвещенных гангстера: «Оставьте наговоры, зоилы-шелкоперы! Весь мир – театр, все мы – актеры!»
Яков Серпов-Молотов. | |
|
