 |
К 60-летию Иркутского музыкального театра
Театр должен сильно ударять
Иркутским музыкальным театром Наталья Печерская руководит пятнадцатый год. Я могу только догадываться, как относятся к Печерской ее артисты, но знаю точно, что журналисты ее побаиваются. Ее не задобришь ни грубой, ни тонкой лестью и бесхитростными улыбками. Она не выносит дилетантства и непрофессионализма. И как всякая сильная личность, в разговоре немного подавляет.
Театр – это прежде всего актеры
– Наталья Владимировна, каким, по-вашему, должен быть хороший музыкальный театр?
– Это театр, выраженный через музыку прежде всего, в котором представлены все поколения артистов. Театр с коллекционной труппой, где каждый актер – интересная, яркая индивидуальность. На мой взгляд, театр – это в первую очередь сообщество таких индивидуальностей, которые сочетаются друг с другом. Это родство по крови, по понятиям – что такое хорошо и что такое плохо. Для меня и для этого парня хорошо должно быть именно это, а не что-то другое. Совместимость групп крови – это определение мне очень нравится.
Театр – это очень мобильный, действенный организм с разнообразным репертуаром, и я к этому стремлюсь; у нас ставятся опера, балет, оперетта, мюзикл, водевиль и рок-опера, которая никуда уже из российской действительности не денется. Кто-то может говорить, что это все от беса идет, – нет, это такое же порождение человеческого сознания и фантазии, как и все остальное.
– Но между тем зрители старшего поколения этим фактом – засильем рок-опер – недовольны. Им ближе старые добрые оперетты, а молодежи наоборот – подавай рок. Как театр балансирует между такими разными жанрами?
– Вы правильно назвали слово – балансируем. Между старым и новым. И в полной мере не угождаем никому. И нет такой задачи – угодить. Общество пестрое, состоит из всех поколений, и нужно более сочувственно относиться друг к другу. Иногда зритель бывает агрессивен, молодежь считает, что Штраус и Кальман сегодня никому не нужны. И точно так же агрессивно (хотя я думала, что с годами человек становится более опытным и спокойным) пожилые люди относятся к року.
– Благодаря рок-операм в театре аншлаги, другие спектакли тоже собирают достаточное количество зрителей. Но было время, когда залы пустовали, зритель не ходил в театр. Как вы думаете, почему?
– Шла перестройка, и наше общество просто растерялось. Я знаю, что это было повальным бедствием по всей России, и этот период безвременья не миновал ни один театр, включая Большой и Мариинку. Жизнь стала интереснее, в обществе происходило такое, что было более любопытно, чем фантазии на сцене. Но этот период прошел, а театр остался.
«Я не диктатор»
– Наталья Владимировна, у нас в стране не так много женщин-режиссеров. Эта профессия, точно так же, как и должность художественного руководителя театра, остается «мужской». Это тяжело – управлять таким огромным театром?
– Это тяжело... И требует много жертв. Но так работают любые женщины, выбравшие серьезную профессию. Я думаю, что театр – это не самое сложное дело для женщины.
– Режиссер Вячеслав Кокорин в своем прощальном интервью честно признался, что с ним работать нелегко. А с вами?
– Не знаю. Я кричу иногда, потом даю себе зарок, что больше этого делать не буду. Но через какое-то время опять взрываюсь, если срочно нужно какую-то ситуацию переломить. Наверное, со мной не совсем легко.
– Но и не самый край?..
– Не самый.
– Бывает, что вы просите прощения, если не правы?
– Бывает. Я сразу начала вспоминать, когда я в последний раз просила прощения. Я склонна во всех бедах винить не кого-либо, а себя. Может быть, больше, чем надо, – я самоед.
– Вы можете назвать себя диктатором?
– Нет, думаю, что надо бы покруче. Я женщина и во многом склонна пожалеть. Меня можно разжалобить, рассказав про тяжелую жизнь, про нехватку денег, про болячки, я принимаю это близко к сердцу и смотрю на человека по-другому. Можно быть более последовательной – это я признаю.
– Без каких качеств не обойтись художественному руководителю театра?
– Есть одно очень важное качество – умение взять на себя ответственность. Это сейчас отсутствует во всем нашем обществе, я имею в виду не только театральный мир. Человек говорит: «Я вот хотел, но не получилось». А где ответственность за это? Ты обещал – умри, но будь. Руководитель должен быть дипломатом, напрямую идти – не всегда самое лучшее. Что еще? Умение сфокусироваться на одной цели, интуиция в работе с живыми людьми. Все остальное – природа, талант.
– Чего вы никогда не потерпите в своем театре?
– Хамства. Я к нему не имею никакого иммунитета – я не знаю, что делать, когда мне хамят. И еще очень не люблю агрессивного невежества, сильно от него страдаю и не знаю, как противостоять. Чем меньше человек знает, тем он более уверен в себе, и его ничем не перебить. Ему говоришь: «Так нельзя». – «Почему нельзя? Можно». Невежество – это страшная сила. Но – сила, очень сильная сила.
– А сплетни, слухи?
– Я не особенно с этим сталкиваюсь, узнаю в коллективе предпоследней, если не последней. Меня это дело, слава богу, обходит и в жизни, и в быту, и в театре. У нас это не особо развито, и такой проблемы нет.
– Вашу сцену часто арендуют, как вы к этому относитесь?
– Сцена в театре – это как алтарь в церкви, самое святое место. Она вбирает в себя энергетику всех людей, которые на ней находятся. Я очень не люблю, когда во время репетиции или спектакля много народу стоит за кулисами. А когда посторонний человек, не принадлежащий театру, в верхней одежде и несменной обуви ходит по сцене! Когда в театре большая аренда, я в этот день стараюсь не приходить, здесь идет другая жизнь, и она сильно влияет на внутреннюю ауру, энергетику театра. Раньше я к этим словам более спокойно относилась, теперь я понимаю, что это действительно важные вещи, которых не видно, но они существуют. На следующий день после аренды очень трудно работать, что-то чужое витает в воздухе.
Хорошие руки найти нелегко
– По какому принципу снимаются спектакли?
– Это вопрос сложный. Спектакль умирает, как и человек, и его путь короткий, короче, чем все остальное. Меня артисты часто обвиняют: вы очень легко снимаете свои спектакли. Нет, нелегко. Просто иногда видеть не могу, насколько спектакль далек от того, что я хотела. Я после премьеры отхожу в тень, а работу начинает корректировать зритель. И иногда они с артистом такого натворят, что это тихий ужас. Это одно, другое – когда уезжает или заболевает исполнитель, или же старятся костюмы, декорации. Иногда зрительный зал просто не реагирует, зачем же нам держать отработанный спектакль?
– Как формируется репертуар театра?
– В первую очередь это качество материала плюс тема, которая волнует меня и зрителя. Идея должна попадать в сегодняшний день, иначе это не театр, а музей. Плюс наличие в труппе артистов, которые способны это сделать.
– И если вы ставите не сама, наличие режиссера?
– Сейчас с профессиональными кадрами в музыкальном театре сложно. Есть такая теория: режиссер влюбляется в труппу, как в женщину (я, наверное, наоборот), и, естественно, не хочет, чтобы эта женщина с кем-то другим была. Какая-то физиология в этом есть, естественно. Да, я подбираю актеров под себя, и я боюсь, что в моей семье что-то пойдет не так с приходом другого режиссера. Но дальше я иду по другой логике. Я одна не могу обеспечить четыре постановочных спектакля в год, это физически невозможно. Если серьезно к делу относиться, невозможно из одной постановки прыгать в другую. Значит, я в любом случае должна приглашать, почему же я должна звать кого-то хуже себя к любимому человеку? Если я отдаю свой театр, значит, должна отдать в хорошие руки. А их найти сложно, поэтому бывают осечки.
«С кем работаю, всех люблю»
– Многое ли вы можете простить хорошему артисту? Дурной характер, алкоголизм, необоснованные претензии например?
– Алкоголизм – нет! Не будет хорошего артиста при алкоголизме.
– Думаете?
– Не думаю, а знаю. Человек сам себя сжигает, у него какие-то важные клетки отмирают, и он начинает более сложно думать, зацикливаться на чем-то одном, голос страдает, и так далее. Что с него взять? Остаются лишь воспоминания о том, что что-то было, и злость. Злости бывает безумное количество, человек сам себя загоняет в угол, из которого нет выхода. Я их боюсь, они очень необязательные люди, и много раз мне приходилось тащить на себе таких алкоголиков, и ничего путного из них никогда не выходило.
– А дурной характер?
– Куда ж я денусь – прощаю, если после стычек, конфликтов будет хорошая работа. Я человек отходчивый, что мне тоже не сильно в себе нравится. Через пару дней у меня злость обычно проходит, и я ничего не могу сделать такого...
– У вас есть любимчики?
– Обязательно. А почему нет?
– Ну обычно режиссеры тушуются – говорят, мол, мы всех одинаково любим.
– Бросьте вы! Чепуха какая. С кем работаю, я всех люблю, но есть среди них кто-то, кто мне ближе по своему нутру, по тому, как он смотрит, как умеет, как выражает. Я ведь не только режиссер, но и простой зритель, правда же? И когда хожу в другие театры, я не ищу недостатков в постановке, я получаю удовольствие, то есть еще и потребляю. Да, есть любимчики, но называть мы их не будем, их и так знают, верно?
В театре тихо только по понедельникам
– Как протекает повседневная жизнь театра?
– Здесь бывает тихо очень редко – по понедельникам, когда у артистов выходной. Технические цехи (пошивочный, декорационный, бутафорский и пр.) и администрация выходят к девяти утра, они, как цивилизованные люди, работают до шести вечера и отдыхают в субботу и воскресенье. Театр оживает в 10.30, и часов до двух – тренаж, хоровые занятия, уроки, репетиции. Затем – отдых перед вечерней сменой, в шесть – спектакль или вечерние репетиции. Пустеет театр молниеносно, я всегда поражалась, как быстро артисты умеют разгримировываться и переодеваться. Когда мы выпускаем премьеру, график уплотняется – нет выходных и репетиции заканчиваются поздно. Когда этой весной «Сильву» готовили, народ в первом часу ночи расходился. Ночных репетиций у нас не бывает, потому что утром надо чем-то петь.
Театр должен ударять
– Существует такая точка зрения, что искусство – это заменитель жизни. Вы согласны с этим?
– Что это какая-то добавка – да! Согласна. Жизнь такая короткая, а мир такой огромный. И благодаря искусству я проживаю не одну жизнь, а несколько, моделирую чужую ситуацию на себя, выбираю для себя какой-то вариант, внутренне обогащаюсь. Искусство ведь не выдумано, а идет от реальности. Ребенок начинает познавать мир играя, и для взрослых искусство - одна из форм познания жизни.
– Вы верите, что театр может сделать человека лучше?
– ...чище, добрее, – чуть иронично продолжает Печерская. – Думаю, что да. Может быть, сейчас не такими словами нужно говорить, но в любом случае – на нас влияет все, с чем мы в жизни сталкиваемся, и театр – это в своих лучших проявлениях мощный удар по мозгам, по психике. Я считаю, что театр должен сильно ударять. И то, что он влияет на человека, – это безусловно, он для этого и нужен.
Алена Богатых. | |
|
